В «Мужестве истины» #Фуко подробно разбирает платоновский «Лахет». Формально выбор понятен: это один из немногих философских текстов, целиком вращающихся вокруг проблемы мужества. Но читает Фуко его необычно. Большинство комментариев сосредоточено на центральной части диалога, где Никий и Лахет безуспешно пытаются определить, что такое мужество. Фуко гораздо больше интересует почти бытовая рамка разговора — его начало и финал.
А начинается всё с совершенно конкретного родительского вопроса. У Лисимаха и Мелесия есть сыновья, и нужно решить, стоит ли отдавать их учиться фехтованию к мастеру Стесилаю. Для этого они приглашают двух людей, мнению которых доверяют: Никия, заметного афинского политика, и Лахета, военачальника. Проверку они организуют довольно тщательно: Стесилай не только рассказывает о своём искусстве, но и показывает его в действии; Никию и Лахету заранее не объясняют, зачем именно их позвали, чтобы они смотрели без заданного вывода; наконец, их выбирают потому, что они одновременно компетентны и известны своей готовностью говорить то, что действительно думают.
Исходная ситуация вполне узнаваема: есть дети, нужно выбрать хорошего воспитателя, для этого зовут компетентных людей, дают им посмотреть на практику и просят честно оценить увиденное.
Но Лисимах и Мелесий почти сразу объясняют, почему сами не доверяют собственному суждению. Они происходят из знаменитых семей, их отцы занимали важное положение в городе, но, оглядываясь на собственную жизнь, признают, что ничего особенно выдающегося в ней не сделали и потому не считают себя достаточным примером для сыновей. Причина тоже показательна: их отцы были настолько поглощены государственными делами, настолько заняты делами других, что пренебрегли воспитанием собственных детей.
Парадокс всей темы «управления собой и другими» здесь формулируется почти сам собой: можно успешно управлять другими и при этом провалить формирование тех, за кого непосредственно отвечаешь. Ни происхождение, ни репутация семьи, ни близость к выдающемуся человеку не передают ethos автоматически. Воспитание требует отдельной работы.
Дальше Никий и Лахет оценивают занятия Стесилая. Никий выступает «за»: фехтование помогает лучше сражаться, ведёт к военному искусству и стратегии, развивает мужество, твёрдость, силу и выносливость. Лахет — «против». Его аргумент существенно сильнее простой вкусовой оценки: он видел Стесилая в настоящем бою, где мастер оказался неловок и не слишком убедителен; солдаты даже смеялись над человеком, который прекрасно показывал приёмы, но плохо применял их на практике.
Для разговора об образовании это примечательный эпизод. Умение преподавать некоторую практику ещё не доказывает способности действовать в той реальности, к которой ты готовишь других.
Никий и Лахет приходят к противоположным выводам и обращаются к Сократу: за кого он проголосует? Тут Сократ начинает менять саму процедуру разговора. Сначала была политическая модель: один выступил «за», другой «против», теперь нужен решающий голос. Сократ отказывается. Если речь идёт об искусности, вопрос нельзя решить голосованием — нужно понять, кто действительно компетентен.
Разговор переходит к проверке компетентности. Кто вас учил? Насколько хороши были ваши наставники? Что вы сами способны предъявить как результат? Но затем происходит ещё один сдвиг. Под видом проверки профессиональных оснований Сократ постепенно начинает испытывать уже не знания Никия и Лахета, а их самих. Кто вы такие, чтобы судить о воспитании другого? Что позволяет вашей собственной жизни служить основанием для такого суждения? Можете ли вы дать разумный отчёт о том качестве, которое сами воплощаете?
Сократ спрашивает, что такое мужество, и тут обнаруживается довольно странная вещь. Лахета трудно считать трусом: он боевой военачальник. Никий тоже явно не лишён мужества. Более того, оба проявляют ещё один его вид — соглашаются участвовать в сократовской игре и позволяют публично подвергать свои убеждения испытанию. Но определить мужество они не способны.
Быть мужественным, выходит, не то же самое, что знать, что такое мужество, и не то же самое, что быть способным дать отчёт о собственном мужестве. Сократ сталкивает здесь жизнь человека и способность эту жизнь объяснить. Никий и Лахет не оказываются нравственно разоблачены; выясняется другое — собственная жизнь в важном отношении остаётся для них непрозрачной.
Именно такой провал запускает заботу о себе. Человек живёт определённым образом, затем его просят дать отчёт об этой жизни, и обнаруживается противоречие, незнание или неспособность объяснить основания собственных действий. Неудача в испытании не завершает воспитание, а открывает его заново.
Главный педагогический поворот происходит в финале. Никий и Лахет советуют Лисимаху поручить детей Сократу: раз сами они не справились, пусть он займётся юношами. Казалось бы, наконец найден хороший учитель. Но Сократ тут же разрушает эту конструкцию. Он тоже не смог дать окончательного определения мужества, поэтому было бы странно, если бы после общего провала внезапно занял позицию человека, владеющего готовой истиной и передающего её остальным.
В диалоге возникает ироническая идея: всем нужно снова идти к учителю. Только этим учителем оказывается не очередной профессиональный наставник, а сам logos — правдивая речь и исследование. Перед ним в одинаковом положении находятся юноши, их родители, Никий, Лахет и Сократ. Никто не завершил собственного образования. Положение Сократа всё же отличается: он не обладает окончательной истиной, зато умеет организовать отношение другого человека к истине. Он не говорит: «Я знаю, как тебе следует жить», — он заставляет человека сделать свою жизнь предметом исследования.
Фуко вспоминает здесь ещё одно слово — basanos, пробный камень. Сократ нужен другому как тот, об кого можно испытывать собственную жизнь. Исходный вопрос к этому моменту окончательно меняется: Лисимах начинал с того, что искал воспитателя для детей, а заканчивает тем, что приглашает Сократа заниматься не только детьми, но и им самим.
Для образования этот финал, пожалуй, интереснее всего. Способность воспитывать другого не означает, что собственное образование закончено. Сократ не занимает позицию человека, который уже обладает завершённой истиной и теперь передаёт её менее знающим. Он действительно отличается от остальных — умеет организовать испытание, задать вопросы, направить разговор, — но сам остаётся подчинён тому же logos. Учиться предстоит всем: детям, их родителям, тем, кого пригласили в качестве экспертов, и самому Сократу. Педагогическое отношение здесь асимметрично по опыту и роли, но не делит участников на окончательно образованных и ещё не образованных.
Мне здесь трудно не увидеть отдалённую рифму с гораздо более поздней идеей Bildung и, особенно, с нормативным образом исследовательского университета. Не в смысле прямой исторической преемственности — это разные эпохи, языки и представления об образовании. Но конструкция похожа в одном существенном отношении: образование понимается не просто как передача уже готового знания от того, кто знает, тому, кто ещё не знает. В исследовательском университете профессор тоже в идеале остаётся участником незавершённого поиска: он знает и умеет больше студента, но не стоит над самим процессом производства истины. Между ними есть нечто третье — у Сократа это logos, в университете это может быть предмет исследования, аргумент, доказательство, научная проблема, — чему оба, хотя и в разных ролях, должны подчиняться.
Эта рифма мне здесь и интересна. Университетская форма становится особенно университетской не тогда, когда преподаватель просто сообщает студенту больше правильных ответов, а тогда, когда вводит его в практику, где сам преподаватель не освобождён от возможности ошибиться, встретиться с незнанием и продолжить учиться. В этом смысле финал «Лахета» даёт довольно точный образ образования: взрослость, статус или право учить другого не отменяют собственного ученичества.