Книгу Дерека Бока «Университеты в условиях рынка» удобно читать как контрапункт к «Модели нового американского университета». У Майкла Кроу и Уильяма Дэбарса университет можно проектировать заново: расширять доступ, менять миссию, выстраивать связи с городом, бизнесом и государством, не бояться масштаба и управленческой воли. У Бока оптика другая: он смотрит на университет, который уже стоит на вершине академической иерархии, и спрашивает не как ему вырасти, а как не потерять себя, когда вокруг слишком много способов заработать.
Бок продолжает сразу несколько линий моего проекта. У Бен-Дэвида конкуренция между институтами и странами помогает объяснить перемещение научных центров. У Гайгера деньги оказываются не внешней помехой, а частью устройства исследовательского университета. У Кроу и Дэбарса предпринимательская энергия работает как способ обновить университетскую модель. Бок эти аргументы не отменяет, но разворачивает их другой стороной: та же конкуренция, которая делает систему живой, может подталкивать университет к продаже всё более чувствительных частей собственной миссии.
Эта серия не про простое противопоставление рынка и университета. Бок интересен тем, что не отвергает деньги, патенты, корпоративные программы, дополнительное образование, онлайн-обучение или партнёрства. Его вопрос точнее: где заканчивается допустимое использование рыночных механизмов и начинается момент, когда деньги меняют сами критерии университетского успеха.
Коммерциализация не началась вчера
Книга Бока не начинается с ощущения, будто университеты внезапно испортились в конце XX века. Один из первых ходов автора — напомнить, что коммерческая логика давно встроена в американское высшее образование. Ещё Торстейн Веблен в 1918 году писал о «соперничестве различных университетов на рынке образовательных услуг». Бок использует эту историческую память как защиту от слишком простого объяснения: дело не в том, что рынок однажды вторгся в невинный академический мир. Университеты давно конкурируют за студентов, профессоров, деньги, репутацию, общественное внимание и поддержку выпускников.
При этом Бок специально сужает понятие коммерциализации. Он не называет так всё, что кажется корпоративным, прагматичным или управленческим. Его интересует более точный сюжет: стремление университетов извлекать прибыль из преподавательской, исследовательской и иной деятельности. Одно дело — университет пользуется языком стратегии, бренда или эффективности. Другое — он начинает зарабатывать на тех функциях, которые обычно описывал как академическую или общественную миссию.
Такой фокус делает книгу неудобной для морализаторства. Проще было бы сказать: виноваты жадные администраторы, которые принесли в университет дух бизнеса. Но Бок осторожнее. Ректоры и деканы действительно часто запускают коммерческие проекты, только действуют они в системе сильнейшего давления. Им нужны деньги на профессорские ставки, лаборатории, стипендии, корпуса, спортивные программы, новые направления, удержание звёздных исследователей и место в рейтингах. В такой ситуации отказ от законной возможности заработать легко начинает выглядеть не нравственным выбором, а управленческой безответственностью.
Здесь хорошо видно, как Бок связан с предыдущими книгами. У Бен-Дэвида конкуренция объясняла, почему научные центры возникают не там, где государство просто назначило приоритет, а там, где сложилась удачная институциональная среда. У Гайгера исследовательский университет живёт внутри парадокса: ему нужны ресурсы, но он не может полностью подчинить производство знания рынку. У Кроу и Дэбарса конкуренция и автономия дают шанс на редизайн университета. У Бока всё это остаётся в силе, но появляется тревожный вопрос: если конкуренция постоянно требует ресурсов, кто удерживает границы?
Коммерциализация у Бока — не одно неудачное решение, а повторяющееся институциональное испытание. Деньги почти всегда приходят под благими лозунгами. Можно построить лабораторию, открыть кафедру, дать стипендии, расширить доступ, поддержать исследования, обновить кампус. Поэтому вопрос о границах и становится таким трудным. Университет должен различать не только грязные и чистые деньги, но и ситуации, в которых хорошие цели незаметно меняют язык самоописания.
Дальше Бок проверяет этот вопрос на разных участках университетской жизни. В спорте университет монетизирует престиж и идентичность. В науке — доверие к академическому знанию. В образовании — саму образовательную миссию. В управлении — способность сохранять правила в мире, где всем всё время нужны новые ресурсы.
Не может ли сильная сторона американского университета — автономия, конкуренция, предпринимательская энергия, умение привлекать ресурсы — стать источником его уязвимости? Бок не отвергает эту энергию. Он напоминает, что без внутренних ограничителей она легко начинает работать не только на университет, но и против него.
Спорт: коммерциализация престижа
Глава о студенческом спорте сначала кажется боковой. В книге о рынке и университете ожидаешь скорее патенты, бизнес-школы, интернет-образование или корпоративные деньги. Но у Бока спорт оказывается почти идеальным кейсом коммерциализации: он показывает, что университет может входить в коммерческую логику даже тогда, когда прямой прибыли почти нет.
Большие деньги в студенческом спорте зарабатывают немногие. Большинство программ требует серьёзных расходов, а устойчивые доходы получают только отдельные команды и университеты на вершине спортивной пирамиды. И всё же система растёт. Почему? Потому что спорт производит не только деньги. Он производит престиж, зрелище, идентичность, выпускническую лояльность и видимое чувство университетского величия.
Победу команды легко увидеть и пережить. Качество образовательной программы или значение научной статьи пережить так же непосредственно гораздо труднее. Стадион, цвета, эмблема, матч с давним соперником, гордость выпускников — всё это создаёт мощный символический капитал. Здесь Бок неожиданно перекликается с Рингером: академические культуры живут не только рациональными критериями знания, но и представлениями о статусе, достоинстве и признании. Только у немецких мандаринов это был статус учёного и культурной элиты, а у американского студенческого спорта — массовый, медийный и соревновательный престиж университета.
Отсюда и несоразмерность. Университет может строить дорогую спортивную инфраструктуру, платить тренерам больше, чем ключевым академическим сотрудникам, вкладываться в команды, перелёты, стипендии, медицинское сопровождение и спортивную администрацию. Это не параллельный мир. Спорт конкурирует за деньги, внимание руководства, энергию попечителей и выпускников, а главное — за само понимание того, что значит быть успешным университетом.
Самый болезненный вопрос — студенты-спортсмены. Они одновременно остаются студентами и становятся ресурсом спортивной машины. Формально университет даёт им шанс, и для части молодых людей спорт действительно открывает траекторию к высшему образованию. Но лишь немногие попадут в профессиональный спорт. Для остальных травма, потеря места или неудача могут означать, что университет воспользовался их спортивным трудом, но не дал полноценного образования.
Бок не предлагает простой развязки. Система студенческого спорта давно обросла интересами: выпускники, попечители, тренеры, лиги, локальные сообщества, болельщики, медиа, сами студенты. Если один университет станет слишком щепетильным, его место займут другие. Поэтому спорт у Бока похож на чемодан без ручки: его трудно оправдать в нынешнем виде, но ещё труднее из него выйти.
Эта глава важна не спортом как таковым. Она показывает, что коммерциализация может работать через любовь к университету. Здесь продаётся не курс, не патент и не место в аудитории, а эмоция принадлежности и переживание престижа. Поэтому деньги оказываются особенно коварными: они приходят не снаружи, а через то, что университетское сообщество искренне любит и чем гордится.
Вывод здесь шире спорта: коммерциализация опасна не только тогда, когда университет зарабатывает. Она опасна и тогда, когда университет начинает измерять себя внешне видимыми победами, зрелищностью и лояльностью, забывая, что его первая обязанность перед студентом — образование, а не производство спортивного символа.
Наука: коммерциализация доверия
После спорта разговор о науке выглядит почти противоположным. Там были стадионы, болельщики, тренеры и зрелище. Здесь — лаборатории, патенты, корпоративные гранты, клинические испытания, офисы трансфера технологий и конфликты интересов. Но у Бока обе темы держатся на одном вопросе: что именно университет превращает в ресурс, когда начинает зарабатывать?
В науке Бок сначала снимает самую простую тревогу. После закона Бэя — Доула многие опасались, что университеты отвернутся от фундаментальных исследований, а профессора начнут думать прежде всего о патентах, лицензиях и компаниях. Но через двадцать лет катастрофы в такой грубой форме не случилось. Доля корпоративных денег не изменила всю структуру университетской науки, фундаментальные исследования не исчезли, а коммерческие стимулы в некоторых случаях даже помогли университетам лучше увидеть общественную пользу собственных открытий.
Эта позиция делает Бока интереснее обычной критики бизнеса. Он не сводит разговор к формуле «прикладное плохо, фундаментальное хорошо». Он понимает, что современная технология стала слишком сложной, чтобы наука и производство могли существовать отдельно. Здесь возникает естественная связь с Гайгером: исследовательский университет живёт на пересечении знания и денег, но его сила держится на том, что деньги не должны полностью задавать критерии знания.
История патентов показывает, как менялась моральная рамка. В начале XX века сама идея патентовать университетские открытия казалась угрозой чистой науке. Потом возник компромисс: патентование допустимо, если доходы идут не в частный карман, а университету и новым исследованиям. В 1970-е и после Бэя — Доула трансфер технологий становится уже обычной университетской функцией. Университет говорит: мы не только публикуем знание, но и помогаем довести его до общественного применения.
Но ровно здесь появляются новые риски. Офисы трансфера технологий могут не ускорять распространение знания, а тормозить его: спорить о будущих лицензионных доходах, ограничивать доступ других университетов к исследовательским инструментам, выдавать слишком широкие эксклюзивные лицензии на ранние разработки. Формально всё это делается ради пользы университета, но фактически знание начинает жить как предмет сделки.
Ещё чувствительнее корпоративно спонсируемые исследования. Бок их не демонизирует. Компании могут лучше готовить дизайн испытаний, осторожнее выбирать проекты, внимательнее относиться к практическому результату. Но вместе с деньгами приходят условия: задержка публикации, неразглашение, контроль данных, нежелание публиковать негативные результаты, давление на интерпретацию. Наука страдает не потому, что стала прикладной, а потому что ломаются правила открытости.
Особенно жёстко Бок пишет о конфликтах интересов. Он различает личные и институциональные конфликты. У профессора могут быть гонорары, консультационные контракты, акции или подарки. Но и сам университет может оказаться заинтересованной стороной: владеть акциями компании, инвестировать в бизнес своих сотрудников, зависеть от крупного гранта одного спонсора. В этот момент университет уже не только арбитр, следящий за чистотой правил, но и участник игры.
Клинические испытания дают предельный случай. Если речь идёт о пациентах, одного раскрытия конфликта интересов может быть недостаточно. Иногда нужна не прозрачность, а запрет на участие исследователя, финансово связанного с компанией. Потому что здесь риск касается не только репутации университета, но и безопасности людей.
Самая сильная мысль Бока в этом блоке: когда правила становятся предметом постоянного торга, чаще побеждают «деньги, а не принципы». Это не антирыночный лозунг, а институциональное предупреждение. Университет может сотрудничать с бизнесом, патентовать, лицензировать, консультировать и создавать компании. Но он не должен каждый раз заново обсуждать, можно ли закрывать результаты, скрывать негативные данные или подчинять исследование интересам спонсора.
В науке университет монетизирует не только открытие или патент. Он рискует монетизировать доверие к академической позиции: к тому, что здесь говорят не от имени заказчика, а от имени знания. Если это доверие растрачено, его нельзя быстро купить обратно даже на самые крупные гранты.
Образование I: дополнительные программы и слабый потребитель
В образовании коммерциализация становится особенно тонкой темой. В спорте университет может сказать, что речь идёт о внешней стороне кампусной жизни. В науке — что патенты и контракты помогают доводить открытия до практики. Но образование — центральная функция университета. Когда университет зарабатывает на обучении, он продаёт не периферийный символ и не побочный результат, а то, ради чего он вроде бы и существует.
Бок начинает разговор с двух исторических эпизодов. В 1998 году школа бизнеса Колумбийского университета заключает соглашение с U.Next: профессора могут вести интернет-курсы и получать гонорары, зависящие от числа подписчиков, при крупном минимальном вознаграждении. Но рядом Бок ставит гораздо более ранний пример: ещё в 1892 году президент Чикагского университета Уильям Рейни Харпер создал заочные курсы. Университеты рекламировали их, нанимали коммивояжёров, привлекали студентов и не всегда возвращали деньги тем, кто быстро бросал обучение.
Этот параллельный монтаж важен. Интернет не изобрёл коммерциализацию образования. Он лишь усилил старую мечту: вынести обучение за пределы кампуса, охватить новую аудиторию, масштабировать курс и превратить университетское знание в отдельный продукт. Здесь Бок хорошо стыкуется с Кларком: формы преподавания, каталоги курсов, частные лекции и конкуренция за слушателей давно были частью университетской истории. Новым оказывается не рынок вокруг курса сам по себе, а масштаб и управленческая осознанность его использования.
При этом Бок не отвергает дополнительное образование. Курсы повышения квалификации действительно могут быть полезны: помочь получить диплом без отрыва от работы, выучить язык, освоить новый профессиональный навык, получить знания по литературе, истории или кино. Проблема в другом: внутри университетов такие программы часто имеют низкий статус и живут по логике внешнего спроса. Они открываются, пока есть покупатель, и закрываются, когда спрос исчезает.
Здесь Бок предлагает простую проверку рынка. Чтобы ориентация на прибыль улучшала образование, должны совпасть три условия: учащийся понимает, что ему нужно; умеет оценить качество альтернатив; его частные предпочтения хотя бы частично совпадают с общественными задачами образования. В корпоративном обучении это иногда работает. Компания может понимать свои потребности, сравнивать программы, оценивать работу менеджеров после обучения и требовать качества.
Поэтому подготовка руководителей у Бока выглядит самым безопасным коммерческим случаем. Хорошая бизнес-школа может делать программы, которые интересны профессорам, полезны компаниям и приносят университету серьёзный доход. Но и здесь есть граница. Когда школа продаёт сложную программу для руководителей — это одно. Когда она бесконечно проводит элементарные курсы низового уровня, без серьёзной академической цели и в основном ради денег, коммерческая логика начинает сдвигать приоритеты.
С дополнительным образованием ситуация хуже. В роли потребителя здесь часто выступает не корпорация с аналитическим аппаратом, а отдельный взрослый человек: рабочий, домохозяйка, специалист, который хочет изменить траекторию. Такой слушатель слабее защищён и хуже понимает качество до начала обучения. А центры дополнительного образования внутри университета обычно слабее факультетов, получают меньше ресурсов и не могут сопротивляться изъятию доходов.
Бок отдельно различает нормальное «перекрёстное субсидирование» и сомнительную эксплуатацию. В любом университете одни программы дешевле, другие дороже; сильная школа бизнеса или юридический факультет могут поддерживать менее богатые подразделения. Но если университет зарабатывает на низкостатусных курсах для слабых потребителей, платит преподавателям мало, не улучшает сами программы, а доходы направляет на престижные факультеты, это уже не нейтральная финансовая техника. Это подрыв академической ответственности перед теми, кто оплатил обучение.
Самый тревожный пример — медицинское дополнительное образование. Врачам действительно нужно постоянно обновлять знания. Но фармацевтические компании и производители оборудования заинтересованы не просто в образовании врачей, а в их будущих назначениях и рекомендациях. Они оплачивают лекторов, материалы, оборудование, питание и развлечения. Формально это поддержка обучения; по сути — зона высокого конфликта интересов. Бок задаёт простой вопрос: стали бы компании тратить сотни миллионов долларов, если бы не рассчитывали на отдачу?
К этой теме примыкает его мысленный эксперимент с Coca-Cola и Принстоном. Если компания предложит огромные деньги за рекламный лозунг над входом в знаковое университетское здание, почему университет должен отказаться? Не потому, что несколько слов сами по себе испортят образование. А потому, что такой жест покажет: за большие деньги можно купить почти всё, даже символические «цели, стоящие выше денег». В медицинских курсах реклама проникает не на фасад, а в ткань образовательного процесса — поэтому риск ещё выше.
Коммерциализация образования опасна не всякий раз, когда университет берёт деньги за курс. Она опасна тогда, когда университет зарабатывает на слабом потребителе, низком статусе программы, неравенстве информации и доверии к собственному имени, не создавая условий для действительно качественного образования.
Образование II: интернет, качество и пределы рынка
Если первая образовательная тема у Бока — дополнительное и корпоративное обучение, то вторая — интернет и качество преподавания. В конце 1990-х интернет казался новым рубежом высшего образования. Лекции можно транслировать по всему миру, студенты могут задавать вопросы по электронной почте, обсуждать материалы через видеоконференции и получать доступ к университетскому знанию без кампуса. К 2000 году, по Боку, интернет-образование уже стало многомиллиардным рынком с быстрым ростом.
Но Бок трезво напоминает: технологические пророчества в образовании постоянно повторяются. В 1920-е ждали, что кино вытеснит обычную лекцию. Потом похожие надежды связывали с радио. В 1950-е телевидение казалось дверью в каждый дом. В итоге ни одна из этих технологий не совершила полного переворота в высшем образовании. Поэтому он не смеётся над интернетом, но и не принимает на веру идею технологического спасения.
Бок не говорит, что онлайн-образование обязательно хуже. Он допускает, что по многим параметрам студенты могут учиться через интернет не хуже, чем в обычной аудитории. Тем более что обычная аудитория часто сама далека от идеала: большие группы, скучные лекции, мало взаимодействия, слабая обратная связь. Настоящий сократический семинар или интенсивное обсуждение в маленькой группе — не повседневная норма для большинства студентов.
Риск, по Боку, в другом. Чтобы заработать на онлайн-образовании, нужно расширять аудиторию и удерживать минимальными дополнительные затраты на каждого нового студента. Значит, возникает соблазн делать то, что он описывает как «глянцевые форматы»: известный преподаватель, хорошая картинка, эффектные материалы, масштабная аудитория — и минимум личного внимания, обратной связи и активного обучения. Образовательный продукт выглядит убедительно, но его педагогическое ядро истончается.
Критики интернет-образования, которых пересказывает Бок, опасаются и эксплуатации преподавателей: университет закрепит права на онлайн-материалы, заставит профессоров размещать курсы, отделит лектора от технического производства и превратит академический труд в сырьё для образовательной фабрики. Бок не принимает эту критику полностью, но для него важнее другой вопрос: кто станет жертвой, если коммерческий расчёт действительно победит? Ответ — студенты, потому что именно их обучение будет принесено в жертву масштабу.
Здесь Бок возвращается к общему вопросу: может ли стремление к прибыли повысить качество обучения? Его ответ осторожный: да, но только если потребители понимают свои потребности, могут оценить альтернативы, а их выбор не расходится с общественными задачами образования. В высшей школе эти условия часто не выполняются. Абитуриенты и взрослые слушатели плохо знают реальное качество программ. Они реагируют на бренд, рекламу, удобство, обещание карьеры и громкое имя университета. Поэтому провайдеры дистанционного образования так стремятся выступать партнёрами известных университетов.
При этом Бок не превращает критику рынка в защиту статус-кво. Исследовательский университет сам плохо решает проблему качества обучения. Научные достижения вознаграждаются гораздо сильнее педагогических. Успешный исследователь получает мировую известность, премии, приглашения, повышение зарплаты. Успешный преподаватель часто получает только уважение благодарных студентов. Поэтому университеты конкурируют за научный престиж, но редко систематически конкурируют за качество преподавания.
Отсюда поворот, который мне кажется важным: рынок не спасает образование, но и традиционная некоммерческая модель не является идеалом. Нужны другие механизмы. Бок предлагает улучшать публичные рейтинги, потому что текущие показатели вроде результатов тестов и репутационных опросов «почти не коррелируют» с использованием эффективных методов обучения. Нужно публиковать оценки выпускников, учитывать практики активного обучения, письменные задания, размер групп, взаимодействие преподавателя и студента.
Он также предлагает использовать сам интернет для экспертной оценки онлайн-программ: наблюдатели могут изучать курсы напрямую, а не опираться только на косвенные сигналы. Правительственные агентства и фонды могли бы финансировать эксперименты по новым методам обучения, а университеты — публиковать результаты, чтобы успешные практики распространялись дальше. Здесь Бок неожиданно сближается с более современной повесткой evidence-based education: не просто говорить о качестве, а проверять, что действительно помогает студенту учиться.
Наконец, Бок предлагает менять внутреннюю мотивацию преподавателей: студенческие оценки, преподавательские досье, видеозаписи занятий, обсуждение педагогических сложностей, микрообучение, небольшие гранты на эксперименты, публичное признание хорошего преподавания. Награды сами по себе могут выглядеть пустым жестом, но вместе с системой обратной связи и профессионального развития они меняют структуру стимулов.
В этом рассуждении Бок хорошо соединяется с Кларком. Кларк показывал, что университет исторически менялся через формы академической жизни: каталоги курсов, лекции, семинары, экзамены, диссертации, профессорские должности. Бок говорит о том же в управленческом языке XX века: качество образования зависит не от лозунга о миссии, а от того, какие формы работы, оценки, обратной связи и профессионального развития встроены в университетскую повседневность.
Вывод: интернет сделал старую коммерческую мечту университета технологически мощнее — учить больше людей, дальше от кампуса и дешевле в расчёте на одного слушателя. Но он не решил главный вопрос: как обеспечить качество обучения там, где студент не может заранее отличить серьёзное образование от красивой упаковки. Если университет хочет зарабатывать на образовании, он должен сначала научиться честно измерять и улучшать само образование.
Границы и предохранители
После спорта, науки и образования у Бока остаётся общий управленческий вопрос: кто в университете должен защищать академические ценности от чрезмерной коммерциализации? Самый простой ответ — ректор и деканы. Но здесь возникает структурное противоречие. Они отвечают за миссию университета, но они же отвечают за деньги: бюджет, новых профессоров, здания, стипендии, инфраструктуру, новые программы, конкуренцию с другими университетами.
Те, кто должен ставить границы коммерциализации, одновременно находятся под самым сильным давлением в пользу её расширения. Им трудно отказаться от денег, если эти деньги можно направить на полезные цели. Ещё труднее сопротивляться, когда конкуренты действуют менее щепетильно и получают преимущество. Поэтому Бок не рассчитывает только на личную добродетель администраторов. Университету нужны правила и предохранители.
Попечительский совет мог бы быть первой линией контроля, но обычно вмешивается только тогда, когда возникает юридический или серьёзный имиджевый риск. Преподаватели могли бы быть второй линией защиты академической свободы и интеллектуальной честности, но коммерческими делами университета они часто интересуются эпизодически. В повседневной жизни коммерческие решения принимаются там, где потребность в ресурсах постоянная, а сопротивление слабое.
Третья линия обороны у Бока — соглашения между университетами. Это сильный институциональный ход. Конкуренция полезна, пока она стимулирует качество. Но она становится разрушительной, если один университет пытается соблюдать жёсткие правила, а другие получают преимущество, потому что готовы смотреть на конфликты интересов, спортивные нарушения или сомнительные рекламные практики сквозь пальцы. Проблемы, порождённые конкуренцией, часто нельзя решить в одиночку.
Последняя линия обороны — стабильная государственная поддержка. Это звучит менее возвышенно, чем разговор об академических ценностях, но Бок здесь особенно трезв. На практике «потребности выживания» часто сильнее институциональных принципов. Если университет, клиника или школа постоянно испытывают финансовый голод, им труднее отказываться от фармацевтических компаний, рекламодателей, эксклюзивных контрактов или сомнительных образовательных материалов.
Финальный вывод Бока не в том, что университет должен закрыться от денег, бизнеса, технологий и внешнего спроса. Такого университета, кажется, никогда не было. Университет исторически всегда жил среди внешних сил: государства, церкви, рынка, корпораций, профессий, выпускников, студентов, спонсоров и общественных ожиданий. Это видно во всех книгах проекта: от средневековой корпорации и академической харизмы у Кларка до перемещения научных центров у Бен-Дэвида и предпринимательской модели ASU у Кроу и Дэбарса.
Бок добавляет к этой общей картине требование институциональной зрелости. Университет может работать с рынком, но должен иметь язык, на котором говорит рынку «нет». Он может патентовать, но не должен торговаться об открытости науки. Может делать корпоративные программы, но не должен забывать о качестве обучения. Может развивать спорт, но не должен превращать студентов в расходный материал престижа. Может использовать бренд, но не должен продавать символы, которые говорят сообществу: здесь всё имеет цену.
Здесь Бок одновременно спорит с Кроу и дополняет его. Кроу показывает, что университет можно проектировать заново, когда меняются задачи общества. Бок напоминает, что любой проект нового университета нуждается в границах. Предпринимательская энергия полезна только тогда, когда университет заранее понимает, какие вещи нельзя выставлять на продажу даже ради хороших целей.
Деньги становятся опасны не в тот момент, когда университет начинает их зарабатывать. Они становятся опасны тогда, когда начинают определять, что университет считает успехом. Если успех — это победа команды, число подписчиков, лицензионный доход, место в рейтинге, громкость бренда или размер пожертвований, университет может незаметно перестать измерять себя качеством знания, образования и доверия.
Поэтому книга Бока хорошо ложится в главный вопрос всего проекта: что в университете действительно меняется, а что воспроизводится под новыми именами? Коммерциализация не выглядит новым заболеванием позднего капитализма. Скорее это очередная историческая форма старого напряжения между университетом и внешними силами. Новыми становятся инструменты — патенты, платформы, корпоративные программы, спортивные лиги, рейтинги, бренды. Старым остаётся вопрос: способен ли университет использовать внешние ресурсы, не отдавая им право определять собственную миссию?