Продолжаю продвигаться по своему плану погружения в исторический контекст исследовательского университета и начинаю новую серию постов #роль_ученого о книге Джозефа Бен-Дэвида "Роль учёного в обществе". Если бы можно было рекомендовать только одну книгу об истории науки и университетов, то я бы выбрал именно её.
Эта книга попытка описать возникновение и развитие социальной роли ученого и организации научной работы. Ее предмет социальные условия и, в какой-то степени, последствия научной деятельности, а не социология содержания научного знания. [...]
Рассмотрение проводится с использованием исторического и сравнительного подходов. Особое внимание уделяется объяснению изменений и поворотным моментам, а не истолкованию способов ведения научной работы в обстановке негативной стабильности. [...]
Основным социологическим понятием [...] является понятие роли. Это модель поведения, чувств и мотивов, рассматриваемая людьми как единица социального взаимодействия, выполняющая свою особую функцию и считающаяся уместной в данных ситуациях. Это понятие означает, что люди понимают цель актора. [...] Появление научной роли было связано с изменениями в нормативных механизмах ("институтах"), регулирующих культурную деятельность, а также (затем и косвенно) других видов социальной деятельности
Бен-Дэвид считает, что роль учёного появилась в Англии XVII века, как роль "экспериментального философа, сочетавшей в себе элементы учёности и ремесла", с тех пор экономические капиталовложения в науку постоянно росли. Отмечая что до этого момента наука была слабо распространённой деятельностью и в терминах экономического обмена не возникало значимого спроса. Исследованию и обоснованию этого тезиса посвящены первые четыре главы. Это стало возможным благодаря возникновению благодатной почвы для бэконианской идеи поиска чистого знания, вследствие революции, подорвавшей сложившуюся религиозную и идеологическую власть. Дальнейшее развитие и распространение стало возможным не только благодаря инициализации как таковой, но и с помощью двух стратегий: 1. ценностная нейтральность и политический иммунитет науки; 2. монополизация высшего образования, посредством успешной демонстрации полезности научной подготовки. Также Бен-Дэвид отмечает, что на зачаточном этапе возникновения науки очень важны были её связи с религией, магическими и мистическими представлениями, и проблематизирует неясность научного идеала после разрыва этой связи.
Также автор отдельно комментирует социологию науки и указывает на необходимость рассмотрения науки и роли учёного не только в глобальном контексте, но и с привязкой к конкретной дисциплине. Отмечая что наука во многом изолирована от внешнего социального влияния и то что учёные считают проблемами и способами решения эти проблем, определяется их собственной традицией.
Нет никаких сомнений, то в отличие от традиционных обществ, в которых история знания была тесно связана с развитием этих местных культур и социальных систем, история современной науки в намного большей степени определялась космополитическими культурами и социальными системами науки и её специализированных дисциплин.
Указывая что обычно история науки обычно рассматривается как история идей, автор для уточнения своего подхода анализа вводит два критерия: 1. влияние на фундаментальные понятия и логическую структуру науки или влияние на поведение учёных; 2. применение интеракционного (анализ взаимодействия) или институционального (анализ чётко определённых переменных) подходов. Далее Бен-Дэвид вступает в диалог с Куном, обращая внимание на неоднородное распространение [по Куну]"нормальной науки" и "научных революций", эмпирически выделяя два фактора: (а) различия между людьми и группами в их восприятии краха парадигмы и (б) различий в замкнутости определённых научных сообществ. / Здесь не могу не упомянуть концепцию Соколова и Титаева о провинциальных и туземных науках /
Важнейшая идея книги — возможность выделить страну, являющуюся мировым научным центром на определённый период времени. По Бен-Дэвиду первые ростки науки с XVI до середины XVII века проросли в Италии, затем наука взрослела в Англии, параллельно мощно развиваясь во Франции, куда центр к переместился к началу XIX века, спустя сорок лет и примерно до 1920-х центром мировой науки стала Германия. В условной современности (книга написана в 1984 году) центром называют Соединённые Штаты, с оговоркой что Британия играет значимую "вторую роль".
Автор считает невозможным выделение чёткого и однозначного критерия определения таких центров, предлагая использовать косвенные признаки. Например, для ранних периодов это может быть время проводимое передовыми учёными за пределами своих стран. В современности же выбор шире: от распределения нобелевских лауреатов и значимых открытий, до стандартного количества учёных и наукометрии (количество публикаций и цитирований). Интересно что Бен-Дэвид говорит: "сравнение этих географических перемещений с историческими сведениями о богатстве различных стран не позволяет увидеть обусловленности научного роста экономическим", делая вывод что определённая связь наверняка есть, но она не является прямой.
Именно научные центры играют решающую роль в развитии научной деятельности. При этом изменение уровня и форм научной деятельности происходит в ходе своеобразного естественного отбора, хотя даже сегодня невозможно установить связь между исследованиями и социальными целями или социальными структурами и исследованиями. Очень важна идея "пересаживания растения" центра на новую почву. Бен-Дэвид утверждает что связи периферийных стран и новых лидеров с отправной точкой никогда не разрывались, что перенос осуществлялся копированием образцов и их развитием под влиянием новых условий. Отмечая что центр может выступать для периферии, не только образцом, но и антагонистом, но всегда используется "в качестве отправной точки при осмыслении собственных условий работы".
Бен-Дэвид достаточно критично отзывается о государственных научных политиках, считая что значимое развитие науки обеспечивалось разными инициативами не связанных групп, движимых скорее интеллектуальными целями, хоть и ограниченных экономикой, культурой итд. Интересно, что группы такие "пытаются выбирать структуры из доступных моделей и редко создают свои собственные". В книге предлагается исследовать последовательность центров под двумя углами: уровень поддержки науки в стране /фактор отдельных энтузиастов/ и адекватность организации исследований /фактор институтов/.
Задаваясь вопросами "Почему до XVII века не наблюдалось непрерывного и быстрого накопления и научного знания?" и "Почему во всём мире при организации науки за образец взяли именно модель западной европы?" Бен-Дэвид в двух главах достаточно детально анализирует раннюю историю и отдельно Грецию. /Но эти вопросы за пределами моего фокуса и здесь я отмечу буквально пару крупных штрихов/ Раньше научное знание обычно передавалось вместе с технологической, религиозной или общей философской традицией. В традиционных обществах люди обладавшие научным знанием и создававшим его были либо технологами (включая врачей), либо философами. "Лишь интерес астрономии, медицине, архитектуре и строительству был достаточно весомым, чтобы наделить тех, кто занимался ими, неким подобием сегодняшнего профессионального статуса". В ходе своего анализа автор детально разбирает особенности технологических ролей и отличия роли философа от современного понимания роли учёного.
Новая роль "учёного" появилась в результате независимых друг от друга направлений развития: 1. Выделение в университетах роли профессионального преподавателя
2. Формирование коллективного тела университета. Ученики стали приезжать не к конкретному учителю, а в университет. Исследования вышли за пределы кружков из учителей и их учеников.
3. Децентрализация науки. Ученые могли буквально уйти в другие страны от неблагоприятных условий.
4. Дифференциация науки. Многие из сегодняшних дисциплин не входили в учебные планы средневековых университетов и существовали в неформальных группах. Несмотря на это, из существующих факультетов и за их границами, появлялись новые направления, впоследствии ставшие самостоятельными дисциплинами.
5. Периферийность науки. "Старшинство факультетов" было барьером для развития многих дисциплин /писал про это и другие особенности средневековых университетов ранее, в серии #академическая_харизма /. Это приводило к тому что основной вклад в науку того периода вносился не в университетах.
иллюстрация: «A Meeting of the Royal Society in Crane Court», Джон Квартейл, 1878 год
Первым научным центром по Бен-Дэвиду была Италия, где благодаря поддержке правящих династий расцвели науки и искусства. На данном этапе роль учёного ещё не до конца сформировалась. Насыщенная социальная среда привела к диффузии знаний между художниками, ремесленниками и людьми получившими университетское образование. В XV веке это даже породило гибридную идентичность художника-учёного, исчерпавшую себя к XVI веку. Но после освоения классического университетского корпуса знаний ремесленниками, эти занятия снова стали самостоятельными. Также именно в Италии появились первые академии, в качестве альтернативы ригидной атмосфере средневекового университета. До середины XVI века такие академии занимались в основном прикладными дисциплинами, выходящие за пределы классической университетской структуры, но затем там начала зарождаться и научная деятельность, в привычном нам понимании.
Привычная нам роль учёного появилась в Англии XVII века и начала бурно развиваться под действием нескольких факторов. Начали формироваться целые сети учёных и сети взаимодействия учёных с практиками. Огромные кластеры практических исследований были в областях навигации, машиностроения, горной промышленности, развития инструментов, линз и часов. Бэконианские идеи захватили общество. Идея республики учёных стала фундаментом для научных коммуникаций. Ньютона многие просто боготворили. Считается что большую роль в формировании благодатной почвы для научных дискуссий сыграли ранний парламентализм и протестантизм, в котором не было общепризнанных религиозных авторитетов с монополией на толкование Писания. Наконец, именно здесь наука впервые стала институализированной, было открыто королевское научное общество. Детально про это время я писал в серии постов #наука_нового_времени.
иллюстрация: 1828 engraving of Gresham College after a 1740 engraving by George Vertue
В XVIII веке мировой научный центр сместился во Францию, где он находился до 1840х. К концу столетия сформировался ещё один значимый центр в Шотландии. Это не исключение, во всех последующих периодах у "второго номера" тоже будет значительный отрыв от всех остальных периферийных центров. Предпосылкой расцвета стало создание в 1666 году Академии наук. Поддержка науки оказывалась монархией, с условием выполнения исключительно собственных задач, отделения от социальных движений (прежде всего движения сциентистов). Единственное исключение -- экономические и военные задачи. Именно здесь впервые была поставлена под сомнение ньютоновская модель науки, и хотя французская академия наук полностью принимала английские принципы поэтапной и экспериментальной работы учёного, вопросы о содержании и методах познания снова стали актуальны.
Дидро пытался сделать моделью наук химию и биологию вместо математической физики, а Руссо отмечал неадекватность науки для описания морального опыта человека и предложил новое интуитивное понятие природы как надежного пути к подлинному пониманию.
Вопросы, поднятые Дидро и Руссо, были полностью правомерны и столь же свойственны состоянию естественных и социальных наук, как и те, что были подняты Локком и Юмом. В этом смысле данные вопросы возникли в результате имманентного интеллектуального развития. В действительности поднятая Дидро проблема - обращение со сложными структурами стала основным достижением органической химии, биологии и электромагнетизма в ХІХ веке. Неадекватность науки XVIII века в объяснении проблем, успешно решенных технологией, наиболее ярко проявилась в открытии парового двигателя.
То же касается проблем, поднятых Руссо. Обоснованность моральных ценностей в светских обществах и место творческой интуиции в схеме научного метода были основными вопросами, к которым социальные науки с тех пор возвращались снова и снова. Размышления о моральном согласии в современных обществах в конечном итоге привели Вебера и Дюркгейма к основанию современной социологии. Место интуиции и метафизики в научном открытии и по сей день остается широко обсуждаемым вопросом среди философов.
иллюстрация: Кольбер представляет членов Королевской академии наук Людовику XIV в 1667 году, Анри Тестелин, 1667 год
Бен-Дэвид считает, что подъем науки стоит связывать прежде всего с возросшей господдержкой. В отличие от коллег он достаточно сдержано оценивал влияние (пред-/пост-) революционных реформ и конкретно реформы системы высшего образования. Хотя именно "школы" (Grandes écoles) с углубленным изучением отдельных предметов он называет первой попыткой создания современного университета, в том числе передовой в то время системы подготовки аспирантов в практической школе высших исследований, но не получившей во Франции должной поддержки. Хотя признает что в ряде случаев именно новая материальная база для подготовки студентов существенно расширила возможности исследовательской работы. Исследовательская работа всё ещё жила в основном в частных лабораториях и была отделена от университетов и образования. Хотя в образовательные программы начали попадать научные знания, но не исследовательская деятельность. Также в образовании, в отличии от исследований, отмечался недостаток академической свободы и всё ещё жесткий контроль церкви. Это важно так как учёные всё ещё были вынуждены зарабатывать преподаванием или на госслужбе (хотя иногда должности жаловали за научные достижения). Хотя наука не стала во французском обществе почётным и распространённым занятием, Бен-Дэвид считает что причины нужно искать глубже. Во-первых, научные элиты были очень разобщены и просто неспособны выработать общую позицию. Некоторые учёные даже не оставляли после себя преемников. Во-вторых, французская научная организация была монополизирована государством и сильно централизована. Например, создавая институты и школы под конкретные задачи, бюрократия не поспевала за бурным развитием науки. Это касается и появления новых дисциплин, и с изменением принципов организации, к XIX веку наука всё чаще начала строиться на кооперации и разделении труда.
Следующий мировой научный центр сформировался в Германии, где с 1825 по 1900 годы произошло присвоение науке статуса близкого к статусу профессиональной карьеры, и преобразование её в бюрократическую организованную деятельность. /Напомню что ранее в серии #немецкие_мандарины я детально писал об этом периоде. В этой заметке будет только фиксация тезисов Бен-Дэвида/
Отличия с Францией в состоянии науки и роли учёного были существенны и очевидны. Практически все учёные были преподавателями или студентами, всё чаще работали в группах, состоявших из учителя и нескольких учеников. Передача исследовательских навыков осуществлялась в университетских лабораториях и на семинарах, а не в частном порядке. Исследовательская работа стала необходимым условием университетской карьеры. Карьера эта стала относительно привлекательна, университетский профессор вёл обеспеченную, хоть и скромную жизнь. Но стоит оговориться, что средний класс в Германии того времени был очень мал. В Англии и Франции постоянная исследовательская работа была доступна только очень обеспеченным людям. В Германии появился устойчивый рынок исследователей, что стало важным шагом к окончательному формированию профессии.
Науку поддерживали теперь не только правители, но и класс высшей бюрократии, к которым затем присоединились промышленники. В 1809 году был основан Берлинский университет, модель которого начала быстро распространяться, и стала важной частью преобразования всей системы научной работы. Большую роль сыграл немецкий национальный подъем и реакция общества на поражение в войне с Наполеоном. Бен-Дэвид отмечает, что правительство поддерживало не научную идею, а идею национальной культуры. Многие немецкие гуманитарные исследования были направлены на изучение культуры, носили ненаучный, а иногда и антинаучный характер. В 1810-1820 годах, в оппозицию Франции и Англии, отрицалась особая роль эмпирико-математического учёного, но с 1830 годов эта волна не просто спала, а наоборот, породила расцвет естествознания и экспериментального подхода. В Германии гуманитарные науки считались эмпирическими науками, а иногда даже образцами эмпирического исследования (например, филологический семинар). Это объединяло их с естественными науками в борьбе за равный статус философского и профессиональных факультетов.
Новая модель немецкого университета была ядром немецкой научной системы, и в отличии от централизованной французской могла лучше адаптироваться к переменам. Бен-Дэвид, хоть и признаёт влияние лежавших в её основе идей академической свободы и самоуправления, но явно не считает их основной движущей силой развития науки в тот период. Ключевым фактором он считает систему университетских назначений на формально определённые роли приват-доцента и профессора, вместе с государственным контролем финансирования и экзаменов. При этом автор чётко показывает что задуманная изначально внутренняя система сдержек и противовесов не заработала, поэтому министерство регулярно вмешивалось в решения учёных советов. Но олигархические замашки учёных советов частично компенсировались конкуренцией между университетами. Немалую роль в развитии сыграла возможность академической мобильности преподавателей и студентов, которые свободно могли перейти с сохранением отметок в любой немецкоязычный университет. Это открыло пространство для торга с университетами об условиях и материальной базе, что привело к формированию целого ряда лабораторий, сконцентрировавших в себе международные научные сообщества.
С 1860 года возникают лабораторные исследования, когда коллективы специалистов собираются под конкретную прикладную задачу. Другое направление развития системы и роли учёного -- технологические институты, (до 1899 года не имевшие университетского статуса и права присуждения степеней, кроме Политехнического института в Цюрихе), но являвшихся сначала передовыми потребителями, а потом и равнозначными производителями университетской науки. Хотя случаи когда научное открытие сразу же становилось изобретением, оставались исключениями, отношения учёных с промышленностью, больницами и армией стали намного более тесными, в том числе в области научной подготовки кадров. При этом университетская среда была достаточно консервативна, и не допускала проникновения прикладных дисциплин или студентов, получивших образование в реальных училищах /детальнее о немецкой системе образования я писал ранее/. Впоследствии бурного роста к 1890 году возникает огромная специализация внутри дисциплин, радикально расширяются границы исследуемых областей, теперь один профессор химии был не в состоянии прочитать полный университетский курс, охватывающий все существующие разделы и достижения. В качестве реакции на эти два фактора (растущая специализация и консерватизм университетов) на последних десятилетиях XIX века исследовательская работа стала организовываться также в "институтах", представлявших сбой постоянные бюрократические структуры, связанные с университетами и имевшие собственный штат научных и вспомогательных сотрудников.
Немецкие университеты бурно развивались и стали первыми по-настоящему массовыми. Число студентов университетов удвоилось в период с 1876 по 1892 год с 16124 до 32834 человек, при том число студентов изучавших естественные науки росло с 1870 по 1912 год вдвое быстрее обучающихся на философских факультетах, в технологических институтах число студентов выросло с 4000 в 1891 году до 10500 в 1899 году. Число преподавателей выросло с 1313 в 1860 году до 3090 в 1909 году. Общий объем бюджетов университетов Пруссии, Саксонии, Баварии и Вюртемберга составил 2 290 000 марок в 1850 году и 39 622 000 марок в 1914 году.
Массовизация конечно же стала поводом для профессоров сетовать на снижение стандартов и упадок. Учёные видели себя аристократами или высшими чиновниками, а не средним или тем более рабочим классом. Здесь сказывалась в том числе достаточно отсталая (по сравнению с Англией и Францией) структура немецкого общества. По Бен-Дэвиду новых социальных структур в научном центре не создаётся, только заимствуются, а у немецких мандаринов просто не было релевантных образцов для заимствования. При этом изменений в организации не происходило, он всё ещё оставался корпорацией профессоров, права экстраординарных профессоров и приват-доцентов были минимальны, а многочисленные ассистенты формально вообще не имели академического веса. Всё это приводило фактически к олигархическим порядкам и распространенному ощущению безысходности в академической карьере.
Пока социальной единицей исследования был человек, а число областей оставалось небольшим и между ними были четкие различия, система независимых кафедр работала хорошо, не было необходимости организационных изменений, кроме создания новых кафедр, дополнявших существующие. Как только исследовательской единицей стали группы, а границы между областями стали всё более размытыми, появилась потребность в измерении организации. Однако, профессорская корпорация меняться не хотела, и конкуренция между университетами не давала нужных стимулов. Поэтому инициатива в новых областях науки оказалась в руках правительства, которому проще было создать новые научно-исследовательские институты. Так в 1887 году возник Имперский физико-технический институт, а в 1911 Общество кайзера Вильгельма (ныне Общество Макса Планка).
После прихода нацистов к власти Германия сохраняла лидерство в некоторых дисциплинах, но либо по инерции, либо вследствие госзаказа, обильно обеспеченного ресурсами. Но иммиграция значительно ускорила перемещение университетского центра в Соединенные Штаты Америки, уже постепенно набиравшими преимущество в некоторых областях. Также важную роль снова начала играть Великобритания, не только использовавшая прошлые достижения, но и внедрившая новые форматы организации науки.
иллюстрация: Общество кайзера Вильгельма, Kaiser-Wilhelm-Institut für physikalische Chemie und Elektrochemie in Dahlem (nach 11 Monaten Bauzeit).
Изменения, которые произошли в США в период с 1860х годов и до начала Первой мировой войны, в каком-то смысле были логическим завершением развития, начавшегося в Германии. Это касалось развития последипломного обучения и организации университетских научных исследований. Но в подготовке специалистов и в ещё большей степени в программах преддипломного /undergraduate/ обучения немецкое влияние было адаптировано к местной американской или скорее общей американо-британской традиции.
К концу XIX века немецкое дипломное обучение стало анахронизмом. Из-за развития науки в рамках программы стало невозможно получить подготовку, необходимую для проведения самостоятельных исследований, эти знания приходилось получать неформально, работая ассистентами профессоров. Это, во-первых, создавало ситуацию зависимости, а во-вторых, ограничивало развитие из-за работы с только одним преподавателем. Но для американских студентов, приезжавших в Германию, эти недостатки были неочевидны и не значимы. Они не испытывали никаких сложностей с принятием в институты, и карьера их никак не зависела от немецких профессоров и бюрократии. Бен-Дэвид утверждает, что такие студенты, переносившие немецкий идеал в Америку, не до конца осознавали разницу между кафедрой и институтом. И поэтому они неосознанно устранили "аномалию, когда один профессор представлял целую область", укрупнив базовые университетские подразделения до отделений /departaments, сейчас более привычен перевод департамент/. Хотя в Германии роль учёного сильно окрепла, окончательно профессионализировалась она именно в США, когда исследователями стали становиться не по призванию, а благодаря организованной системе подготовки. Степень доктора философии (в гуманитарных и естественных науках) считалась достаточной квалификацией для проведения исследований, и наконец-то приравнивалась к званию доктора медицины, дающего право на медицинскую практику.
Масштаб организованных исследований в университетах значительно превышал потребности обучавшихся студентов. В Европе попытка переноса этой практики сдерживалась косностью университетской структуры и привела к появлению неуниверситетских научно-исследовательских институтов. Обильная поддержка исследований и разделение высшего образования на три части (колледж, преддипломная и последипломная подготовка) открыли практически безграничные возможности для создания новых областей и, как следствие, существовал спрос на преподавателей со специфической подготовкой. В качестве преимуществ новой организационной структуры приводится пример развития статистики в США, которая из маргинальной в Европе дисциплины стала распространённым методом для совершенно разных областей, в том числе из-за преодоления разрыва между теорией и практикой.
Параллельно с классической университетской системой росла система профессиональных школ, в базовой форме появилась в США в 1860х годах, как эксперимент в колледжах на дарованных землях. В конце XIX века начали бурно развиваться прикладные исследования, в том числе клинические. Вопросы в таких исследованиях ставились не исходя из состояния дисциплин, но ответы имели важное практическое применение. В качестве примера приводятся исследования Земмельвейса и Пастера. Для дисциплин сложившихся "прикладных исследований" и "проблемно-ориентированной науки" Бен-Дэвид в рамках книги предлагает использовать термин "квазидисциплина". Их появление вновь обострило вопрос о связи между высшим образованием и профессиональным обучением. Фиксируется что в этот период в Германии уже имелись лаборатории прикладных исследований в промышленности, но подготовка производилась в университетах. Это сдерживало развитие целого ряда отраслей и профессий, в том числе медицины из-за барьера между фундаментальной медициной и клинической практикой. В США подход был совершенно иным, даже школы ориентированные на научные исследования считали необходимым поддерживать квазидисциплинарные исследования. В качестве наиболее заметного примера приводится развитие клинических исследований в медицине в университете Джона Хопкинса, под влиянием которых распространялись попытки создания университетских больниц. Похожая политика проводилась в инженерном деле, сельском хозяйстве и образовании.
В США не было центральной власти или истеблишмента, с которой можно было согласовать национальную политику. Поэтому сторонники разных идей о структуре университета воплощали их, с опорой на имеющиеся институты. Так параллельно развивались университеты, поддерживаемые штатами, и частные университеты, конкурирующие между собой. Второй фактор, повлиявший на большую восприимчивость к нововведениям - отсутствие серьезных монополий и бизнес, как основное занятие среднего класса. Поэтому университетам постоянно приходилось доказывать, что они полезны, достойны поддержки, и создавать новые направления исследований для продажи своих услуг.
Бен-Дэвид фиксирует две особенности руководства американскими университетами: огромную роль попечителей, вынуждавшую ректоров быть не только руководителями, но и политиками и предпринимателями. В таких условиях подразделения университета должны быть достаточно гибкими, самостоятельными и достаточно крупными, чтобы успешно действовать в областях, требующих множества специализаций. К началу ХХ века отделения / департаменты стали основной единицей университета.
Параллельно похожие структурные процессы происходили в Британии, но там сохранялась иерархия с одним руководителем, в США же отделения были намного более эгалитарными и включали несколько преподавателей с равным статусом. Глава отделения занимался прежде всего, а затем исключительно административными вопросами, в исследованиях его задача заключалась не в руководстве, а в привлечении финансирования. Это резко контрастировало с Германией, где институты создавались для облегчения работы одного профессора.
Стоит упомянуть ещё два фактора повышавшие градус конкуренции в системе исследований и обогатившие их ландшафт. В США учёные стали идентифицировать себя не только со своими университетами (между которыми они теперь свободно могли перемещаться), но и с дисциплинами, это привело к увеличению роли профессиональных и научных обществ. Параллельно университетским исследованиям развивались сектора промышленных и государственных исследований.
Бен-Дэвид говорит, что опасения о вымывании фундаментальных исследований прикладными не оправдались, наоборот, для фундаментальных исследований появилась более обширная почва из-за существенно возросшей поддержки науки. При этом он отмечает, что баланс экономических и политических сил в США чрезвычайно хрупок, и его нарушение может быстро негативно сказаться на университетах. После достаточно детального сравнения развития систем в США и Германии после Второй мировой войны (книга написана в 1984, напоминаю), он заключает:
Приведет это к политизации и интеллектуальному упадку университета или нет, зависит от способности университета восстановить твердое сознание научной цели среди его членов и баланс между функциями исследования и преподавания и потребностями общества.
иллюстрация: Group photograph of members of the Mark Oliphant Group of the Manhattan Project, Nuclear Physics Research Laboratory, University of Liverpool, Mount Pleasant, Liverpool. Photo taken in 1944.
Различия между научной деятельностью в разных местах и в разное времена объяснялись двумя условиями: первое составляла меняющаяся констелляция социальных ценностей и интересов населения в целом, которая побуждала людей поддерживать науку, верить в нее или ею заниматься. Второе условие составляла организация научной работы, которая была более или менее эффективна в маркетинге продуктов исследования и поощрении инициативы и результативности в нем.
[...] Имеется ещё третье условие, связанное со структурой определенного исследовательского истеблишмента или с различными аспектами жизни научного общества вроде социальной структуры различных областей, ассоциаций итд
В заключении привёденные ранее кейсы сводятся к нескольким ключевым точкам. Во-первых, перемещение научных центров показывается через развитие по двум направлениям: децентрализацию и сочетание функций /симбиоз исследований и подготовки не только в части содержания, но и методик/. Прикладываю к посту таблицу-иллюстрацию из книги.
Во-вторых, рост поддержки науки играет ключевую роль в развитии "как средство достижения цели и самоцель".
Во-третьих, на примере Швейцарии и Шотландии, обладавшими в своё время возможно лучшими университетами своего времени, автор утверждает что распространение моделей происходило не столько в результате международной конкуренции между равными единицами, сколько через подражание нововведениям в крупных странах, монополизировавших углубленную подготовку учёных и оценку открытый.
В-четвертых, Бен-Дэвид показывает, что научное развитие определяется не только экономическими ресурсами, но и организацией научной работы и способами воспроизводства роли учёного. Экономика и политика создают ограничения и возможности, но не задают траекторию напрямую. Наука развивается там, где существует баланс между автономией, институциональной стабильностью и способностью к организационным изменениям. Именно этот баланс, по Бен-Дэвиду, делает университет и научное сообщество устойчивыми — и именно его нарушение каждый раз запускает очередное смещение научного центра.
иллюстрация: "Основные научные страны по степени централизации научной организации и сочетания подготовки и исследований" из книги Джозеф Бен-Дэвид "Роль учёного в обществе"
Резюмируем серию постов #роль_ученого. В книге «Роль учёного в обществе» Джозеф Бен-Дэвид предлагает рассматривать историю науки как историю формирования устойчивой социальной роли учёного и форм организации научной деятельности. Его интересует не содержание открытий, а условия, при которых научная работа становится массово воспроизводимой, институционально закреплённой и социально значимой.
Ключевая идея книги — существование мировых научных центров, которые последовательно сменяют друг друга. Италия, Англия, Франция, Германия и США рассматриваются не как уникальные кейсы, а как этапы развития одной и той же институциональной логики. Центр — это не просто территория с высоким уровнем знаний, а пространство, где задаются образцы научной карьеры, организации исследований и академических норм, которые затем заимствуются периферией.
Общая логика такова: научное лидерство возникает там, где совпадают три условия — общественная легитимация научной деятельности, воспроизводимая карьерная структура и адекватная организация исследований. Важнейшее условие развитие науки — рост её поддержки по разным направлениям. При этом Бен-Дэвид утверждает, что научный рост напрямую не приводит к росту экономическому.
Италия XV–XVI веков представляет раннюю фазу. Здесь наука ещё не выделена в самостоятельную деятельность: знания циркулируют между художниками, ремесленниками и университетскими интеллектуалами. Академии возникают как альтернатива средневековому университету, но не создают понятных карьерных траекторий и устойчивого спроса на исследования. Роль учёного ещё не выделена, часто гибридна с другими формами культурной деятельности.
В Англии XVII века начинают формироваться понятная нам модель науки. Первые учёные — «экспериментальные философы», постигающие законы природы через опыты. Зарождаются сети научной коммуникации, с появлением Королевского научного общества сделан первый шаг к институционализации науки, формируется относительная автономия науки от религиозной и политической власти. Важным условием становится ценностная нейтральность науки, позволившая ей претендовать на универсальность и общественную полезность.
Франция XVIII – начала XIX века демонстрирует иную конфигурацию. Здесь наука получает масштабную государственную поддержку и сильную академическую организацию, но оказывается жёстко централизованной. Исследования в значительной степени отделены от университетского образования, а научные элиты фрагментированы и слабо воспроизводимы. Государство поддерживает науку как инструмент решения конкретных задач, но плохо адаптируется к появлению новых дисциплин и форм кооперации.
Германия XIX века отвечает именно на эти ограничения. Исследование интегрируется в университетскую структуру, научная работа становится обязательным элементом академической карьеры, формируется система подготовки через семинары и лаборатории. Возникает устойчивый рынок исследователей и относительно привлекательная профессиональная траектория. Однако, эта модель быстро сталкивается с собственными пределами: профессорская корпорация концентрирует власть, а растущая специализация требует новых организационных форм. В результате часть исследований выносится в специализированные институты.
Американский кейс во второй половине XIX – начале XX века представляет собой адаптацию и радикальное расширение немецкой модели. Кафедры заменяют департаменты, степень PhD становится понятным входом в профессию учёного, а исследования масштабируются далеко за пределы образовательных потребностей студентов. Конкуренция университетов, отсутствие централизованной научной политики и активное развитие прикладных и "квазидисциплинарных" исследований создают гибкую и быстро меняющуюся систему. Важную роль играет и то, что университеты вынуждены постоянно доказывать свою полезность обществу.